Первые шаги дрессировщика

Проповедники и практики механической дрессировки собак, смотрящие на животное только как на машину, должны быть отнесены к разряду так называемых механистов, упрощенцев, недалеко ушедших от той точки зрения «что кошки были созданы, чтобы пожирать мышей; мыши – чтобы быть пожираемыми кошками, а вся природа – чтобы доказать мудрость творца» («Диалектика природы», Ф. Энгельс, стр. 112).

Они не понимают того, что собаки «созданы» вовсе не специально для того, чтобы охотиться с человеком на зверей, но человек в стремлении завоевать и переделать природу воспользовался подходящими качествами собаки и приспособил ее для охоты.

Нужно ли доказывать, что охота в обстановке натурального хозяйства – это совсем не то, что охота в обстановке современного государства охота обобществленного сектора. Человек первобытных времен приспособил собаку для нужд охоты, но он не пошел дальше примитивного использования ее врожденных инстинктов (безусловных рефлексов), заложенных в животном, когда-то самостоятельно охотившимся ради борьбы за существование.

У современного охотника методы приучения собаки к охоте должны быть совсем другие, технически несравненно более высокие.

При наших обширнейших знаниях в области естественных наук мы уже не можем, не имеем права глядеть на собаку только, как на машину, реагирующую на прямые механические воздействия.

Мы должны теперь усвоить ту непреложную истину, что организм животного, в том числе и собаки, есть чрезвычайно сложное, диалектическое целое, заключающее в себе единство противоположностей.

«Растение, – пишет Ф. Энгельс («Диалектика природы», 13), – животное, каждая клетка, каждое мгновение своей жизни тождественны сами с собой и в то же время отличаются от самих себя благодаря условию и выделению веществ, благодаря дыханию, образованию и умиранию клеток, благодаря процессу циркуляции, словом, благодаря сумме непрерывных молекулярных изменений, которые составляют жизнь, и итог которых выступает наглядно в разных фазах жизни – эмбриональной жизни, молодости, половой зрелости, процессе размножения, старости, смерти».

Сторонникам различных идеалистических направлений в философии, технике и экономике, сложившим «китайскую стену» между человеком и животным миром и в конечном счете обожествляющим человека, стоит внимательно прочитать другую главу из «Диалектики природы» («Роль труда в процессе очеловечения обезьяны»), в которой Ф. Энгельс совершенно ясно указывает что животные обладают интеллектом (умом), памятью, хитростью, вкусом, переживаниями и прочим, правда, в менее развитой степени, нежели человек. В материальной основе между человеком и животным миром существует, таким образом, некая психо-физиологическая однородность. Вследствие этого человек и животное являются объектами естественно-биологических наук.

Но в чем же мы находим характерный признак человеческого общества, отличающий его от стада обезьян? И Энгельс на этот свой вопрос отвечает: «В труде», в создании и пользовании орудиями труда.

Психология людей – их сознание, формы эмоциональности – основывается на общественном производстве, вне которого нельзя мыслить себе человека, его поведения. Условиями социально-производственной жизни люди и отличаются от животных, которые, будучи «одомашнены», создаются уже в результате человеческого воздействия на них.

С точки зрения общественных наук животные должны рассматриваться как орудия и средства производства, а люди – как организаторы социально-производственной жизни с ее особыми законами развития в разных общественных формах. Производство (хозяйство), науки, искусства являются результатом человеческой деятельности по овладению естественными богатствами природы, причем роль домашних животных по циклу социально-экономических наук изучается с точки зрения их значения как орудий производства. Вот почему совершенно неправильно пишут многие авторы в охотничьей литературе будто «наряду с хищными животными человек является самым опасным врагом промысловых птиц и зверей». Этим самым авторы смешивают вопросы биологии и социально-производственных наук.

Так обстоит вопрос о единстве психо-физиологической природы человека и животного и размежевании человеческого общества и животного стада.

Под этим углом зрения надо понимать различие в вопросах общественного воспитания человека и дрессировки собаки.

Заканчивая на этом мое вступление, относящееся к первым шагам дрессировщика, приступаю к практическим указаниям о том, как необходимо начать свою работу с собакой, которую вы намерены дрессировать для охоты.

Всякий дрессировщик, в том числа и дрессировщик охотничьей собаки, ставит себе задачей: приучить животное по данному сигналу производить какое-нибудь нужное действие.

Мой метод дрессировки, основанный на установлении эмоциональных рефлексов, сводится к трем основным моментам.

1. Надо так или иначе (однако, не прибегая к болевому, механическому воздействию) заставить животное сделать необходимое вам движение или выждать, когда оно само сделает это движение.

2. Сделать так, чтобы это движение было связано для животного с ощущением удовольствия, с ощущением приятного чувства.

3. Одновременно с этим движением дрессировщик дает тот или иной сигнал: звуковой (слово, свист), световой, жестикуляция и т. д.

Стоит одно и то же движение, сопровождаемое двумя последующими моментами (удовольствие-сигнал), проделать совершенно одинаково несколько раз и вы увидите, что у собаки образуется так называемая «ассоциация по смежности» или сочетательный рефлекс».

Психический процесс в этом случае будет таков. «Мне дали такой-то сигнал (свистнули), при этом я залаяла, и в результате получила кусочек вкусного вареного мяса». В дальнейшем она неизменно при каждом вашем свисте будет лаять, чтобы получить мясо.

Преимущество этого метода, кроме гуманности, заключается также и в том, что он совершенно не подавляет психику животного и, наоборот, приводит ее в активное, повышенное состояние, ведущее за собой естественный позыв к повторению действия и к новым сочетаниям их – творчеству, которое у животных так же, как и у человека, тоже есть не что иное как новые и удачные сочетания из условно-эмоциональных рефлексов и из безусловных рефлексов – сочетания, возникающие под влиянием тех или иных воздействий внешнего мира.

Условимся на том, что всякое явление внешнего мира при соответствующей обстановке может стать раздражителем и сделаться толчком, поводом для отражения новых и новых соединений из элементов условных и эмоциональных рефлексов.

Шум, свет, запах, тепло могут вызвать торможение и растормаживание старых рефлексов, возникновение новых и даже перегруппировку, новое размещение, новую комбинацию из старых рефлексов (условиях или безусловно). Наконец, эти раздражители могут вызвать у животного к жизни такие новые рефлексы, которые соединятся с элементами рефлексов уже имеющихся.

Такие соединения и новообразования бывает очень трудно поймать, обнаружить и объяснить. Но если вы привыкли у животному и некоторое время его изучаете, для вас уже легче будет проследить всю эту механику, идя, что называемся, от колесика к колесику, от рычага к рычагу.

Вот, например, в течение почти восьми месяцев я регулярно наблюдал поведение одной моей высокоодаренной обезьяны рода шимпанзе, которую звали Мимус.

Приведу только два примера из его поведения, чтобы можно было понять, как у животного под влиянием внешних раздражителей происходит соединение элементов одного рефлекса с элементами другого и в результате образуется нечто новое, именно то, что я склонен называть творческим актом.

Мимуса привезли ко мне в цирк в клетке, стоящей на колесах. Он, сидя в клетке, видя меня, очевидно, хотел ко мне приблизиться, познакомиться со мною. И совершенно случайно сделал движение своим туловищем вперед. И клетка вместе с ним на полшага во мне подкатилась. Мимусу это понравилось. Это было тo, что ему требовалось.

Спустя некоторое время, когда Мимус был уже готов для циркового выступления, я, запомнив предыдущий момент, приучил шимпанзе садиться в тележку и предложил ему скатываться по доскам с возвышенной платформы. Мимус, зная предыдущий опыт, очень быстро научился раскачивать эту тележку в направлении покато лежащих досок, и в результате это ему, наконец, удалось без всякого труда, и он начал весьма охотно проделывать свой номер. После этого он пользовался тем же способом, сидя за столом, в креслице или на диване, когда ему нужно было вместе с местом, на котором он сидел, передвигаться вперед.

Однажды Мимус сел на круглый вращающийся стул у рояля. Сделав одно толкательное движение, он тут же заметил, что стул под ним повернулся. Это ему, по-видимому, понравилось, и он стал вращать стул, не только сидя на нем, но и сойдя с него – руками.

В следующий раз, подойдя к велосипеду, лежащему на полу, и увидев круглое очертание колеса, Мимус сразу же принялся вертеть колесо с таким видом, будто он имел дело с хорошо известным ему предметом.

В этих случаях в нервных клетках Мимуса образовалось сочетание ряда элементов различных условных и эмоциональных рефлексов, а в результате их получился новый акт, который я называю творчеством. Приведу еще один пример.

Той же обезьяне – Мимусу – понадобилось заказать теплую обувь по случаю наступивших холодов. У нее начался насморк. Пригласили сапожника, и тот, чтобы снять мерку, поставил лапу обезьяны на бумагу и обвел контур лапы по бумаге карандашом.

Как известно, подошва ноги и места около пальцев приятно раздражаются (тактильным раздражением кожи) от прикосновения, и это раздражение сопровождается приятными эмоциями (чесание пяток в старину).

У Мимуса тотчас же установился эмоциональный рефлекс на почесывание пяток и пальцев с помощью карандаша. Он сам стал делать движения карандашом вокруг ступни, и в результате у него установился рефлекс плюс круговое движение вокруг ноги. Этот рефлекс мне удалось перевести на ладонь и, наконец, Мимус начал сам карандашом на бумаге чертить закругленные линии, сходящиеся концами. До этого он мог рисовать только прямые линии. Прямая линия и окружность есть в сущности все, что требуется в качестве элементов для создания рисунка.

И вот я имею сейчас в своем музее, как наследство от погибшего Мимуса, – редчайшее произведение искусства – его рисунок, изображающий человека с длинным носом, с большой головой и с маленькими ножками и ручками, – так, как рисуют «человечков» дети.

Не тем ли путем – сложным сочетанием условно-эмоциональных рефлексов – шел первобытный человек перед тем, как сделать величайшее изобретение в области механики, поставившее на ноги всю, в том числе и современную технику, – создать первое колесо.

Это, конечно, примеры грубые, но в качестве схемы они дают наглядное выражение моей мысли.

Однако мы в практике зоопсихологических наблюдений имеем указания и на более тонкие переключения элементов условно-эмоциональных рефлексов.

Например, ряд таких рефлексов у собаки (потягивание, почесывание живота, чихание, выражение радости или угнетения) может измениться под влиянием той или иной температуры. При сильной жаре собака видоизменяет зевоту. Нарушителем этого акта является слюна, стекающая с языка и являющаяся у собаки, как известно, заменой процесса потоотделения. Холод может затормозить потягивание, вызывая дрожь, озноб.

Переедание или недоедание также являются важными стимулами для перегруппировки рефлексов.

Итак, мы видим, что приспособляемость как бы заложена и самой природе животного в его рефлексах, в их соединениях, а, следовательно, и в творчестве, которое направлено диалектически к овладеванию силами природы, к приспособлению к ней, к защите.

По преданию падающее яблоко натолкнуло Ньютона на открытие закона всемирного тяготения, а качающаяся люстра дала повод Галилею открыть законы качания маятников, то есть овладеть сокровенными тайнами природы, так принято говорить.

Понятно, что в мозгу этих людей не произошло никаких сверхъестественных движений, а имело место то переключение, тот переход количества явлений (рефлексов) в качество (творческий акт), о котором мы только что говорили.

Основным выводом из этого является для нас следующее:

Чем больше возникает рефлексов у животного, в частности у охотничьей собаки, тем больше прокладывается рефлекторных путей у нее в мозгу, тем больше можно иметь надежды на то, что у нее возникнут такого рода переключения, которые дадут вам возможность довести ее работу в поле, во время охоты до совершенства, если только вы сумеете воспользоваться этими переключениями, по-настоящему закрепив их.

Вот поэтому-то я считаю совершенно неправильным утверждение большинства авторов и практиков-охотников насчет того, что охотничью собаку во время дрессировки необходимо строго ограничить специальным кругом необходимых для данной охоты действий и не учить ее «никаким таким штукам».

Обучая охотничью собаку некоторым «таким штукам», мы тем самым развиваем ее творчество, расширяем, если можно так выразиться, ее кругозор, обогащаем ее в смысле накопления тех или иных рефлексов и тем самым делаем ее более податливой, универсальной, действенной в «производстве» – на охоте.

Нужно ли, например, обучать охотничью собаку стоять на задних лапах?

Я полагаю, что нужно. Бывают случаи, когда во время охоты, помимо чутья, собаке необходимо увидеть цель своего стремления, а она в это время бежит по высокой траве. Встав на задние лапы, собака сразу очень значительно расширяет горизонт своего наблюдения.

Питекантропос (доисторический человек), встав с помощью палки на задние ноги, впервые должен был почувствовать себя сразу в огромной степени культурно выросшим.

К этому можно прибавить следующее охотницкое соображение, наверное, известное очень многим охотникам-промысловикам. Для того, чтобы выследить белку, необходимо, чтобы лайка ее облаяла. Но если она ее облаивает, прикасаясь к дереву, упираясь передними лапами на ствол сосны или пихты, то это дает повод для белки очень быстро убегать от преследования.

Если же лайки, вынужденная глядеть на верхушку дерева, где ютится белка, умела бы становиться на задние лапы, ее работа была бы гораздо успешнее.

Вернусь к основным методам моей дрессировки.

Самое трудное состоит в том, чтобы заставить собаку сделать то, что нужно, или, вернее, поймать момент, когда она производит требуемое для вас действие. Связать затем это движение с наградой и сигналом уже легко.

Поэтому следует на первом моменте остановиться особенно подробно.

Основным приемом, с помощью которого я заставляю животное делать то, что мне нужно, является жестикуляция.

Жестикуляция – это комплекс таких моих движений, которые наводят животное на нужное для меня действие. Но эту жестикуляцию все время необходимо связывать с наградой: прикармливанием (по моей терминологии – вкусопоощрением), лаской пли словесным одобрением.

Таким образом, на практике первый и второй моменты идут рука об руку и в сущности не отделимы друг от друга, так как они составляют одно целое и порознь не могут выть полезными в работе.

Самое главное – это способность почувствовать тот момент, когда нужно применить вкусопоощрение для закрепления рефлекса. Очень часто пропущенный момент сводит на нет все предыдущие успехи.

Почувствовать момент, когда чрезвычайно важно дать вкусопоощрение, подхватить его своевременно, – этому можно научиться не сразу.

Чем больше нервного чутья, тем лучше результаты.

По-моему, приблизительное ощущение момента использования вкусопоощрения можно развить в себе так же, как можно развить, скажем, музыкальный слух.

Жестикуляция обнимает собою очень много всевозможных действий, посредством которых можно заставить животные понять ваше желание. Этот момент представляет собой наибольший практический и теоретический интерес, причем надо сказать, что чем больше животное дрессируется, тем легче оно усваивает новые приемы, тем скорее у него развивается желание понять дрессировщика, и уроки животному начинают доставлять все большее и большее удовольствие.

Тут я должен привести несколько примеров, показывающих, как жестикуляция, подкрепляемая вкусопоощрением и сигналом (я буду называть его «интонировкой»), наталкивает животное на нужное действие.

Каждую охотничью собаку, когда она достигла 3–4 месячного возраста, необходимо начать учить общему послушанию.

Допустим, вы хотите научить собаку садиться. Перед дрессировкой животное не должно быть голодным, но и нельзя брать его на работу вполне сытым, потому что в этом случае вкусопоощрение перестало бы действовать, Надо брать собаку полусытую.

Вы окликаете ее до имени. При этом окрике уши ее поднимаются, она вопросительно смотрит на вас, подходит к вам с немного опущенной головой, готовая к вашему поглаживанию, но, не чувствуя вашего поглаживания, собака смотрит вам в глаза и ждет...

Вы берете кусок мяса. Собака следит за движением вашей руки. Вы держите мясо немного выше головы собаки, так, чтобы она, глядя на него, невольно задирала голову назад. Ей так неудобно смотреть на мясо, и она, в конце концов, невольно садится.

Когда она опускает зад, вы, не спуская с нее глаз, говорите: «Сидеть! Сидеть!..» Зад собаки коснулся пола. Она села и тотчас получила мясо. Ласковое поглаживание по голове довершают действие.

После этого вы, не торопясь, берете в руки другой кусок мяса. Собака встает и, конечно, опять смотрит на вашу руку. Сделайте опять прежнее движение со словом «Сидеть!». Собака, помахивая хвостом, смотрит то на мясо, то вам в глаза. Мозг ее спокойно работает. Она шевелит ушами, слыша одно и то же уже знакомое ей слово: «Сидеть!».

Вы опять делаете движение руки с мясом по направлению к собаке, за ее голову.

Неприятное ощущение у нее в шее опять заставляет ее опуститься на задние лапы, и, когда она делает это, ей снова дается мясо.

После нескольких таких приемов собака будет быстро и охотно садиться при слове «сидеть!» (условный эмоциональный рефлекс).

Прибавлю к этому, что она будет это делать даже не только после слов, но также и при любом шуме, в том числе и, при том шуме или звуке, который сам человек слышать не может (свисток Гальтона; о нем я буду вести речь впереди). И совершенно не требуется для этого причинять собаке боль нажимом пальцев на крестец, как это рекомендуют почти все дрессировщики, не учитывая того, что болевое ощущение у животного только тормозит, задерживает установление условного рефлекса, так как животное не может охотно и беспрекословно выполнять то, что связано с болью и с воспоминанием о боли.

Сперва слово «сидеть!» надо произносить с одной и той же интонацией. А потом эта интонация сделается уже ненужной, так как собака начнет воспринимать слово как таковое, сознательно и навсегда.

Память у собак удивительная, в особенности слуховая.

Замечу кстати, что со вкусопоощрением надо быть очень осторожным. Давать его надо как раз в тот момент, когда животное выполнило ваше приказание. Если вы опоздаете – у собаки не будет уже связи со сделанным движением и ощущением удовольствия от полученного лакомства.

А особенно надо быть чутким со вкусопоощрением в дальнейшей дрессировке: когда вам надо будет ловить нужное движение животного, вовремя подчеркивать его интонировкой и закреплять в сознании жестикуляцией или вкусопоощрением.

При моем способе при условии уравновешенного состояния психики собаки и дрессировщика, в изолированном месте, где нет никаких отвлекающих моментов, можно добиться большой передачи в психику животного требований дрессировщика.

39
19
20
0