Весна на Керженце

- Конечно, всякому кулику свое болото любится, а все ж есть у нас за Волгой истино памятные места - дремучие боры, светлые реки... В словах-то, в назваииях-то краса какая: Разнежье, Ардино, Нестиар-озеро, Китеж... Чувствуешь?

Лесник, седобровый, в меру восторженный, с никогда не сходящей с лица трогательной улыбкой доверительно посвящал меня в заповедные тайны Керженских лесов.

- Собирайся, побывай,-на царские тока полюбуешься. Ни в одной Сибири нет таких токов: цари-то на что другое, а уж насчет охоты не дураки были, знали, где сердце потешить...

Я собирался несколько лет, наконец собрался: чуть морозным апрельским утром перебирался через Волгу. Лед на реке поголубел, ярко светился закрайками.

Скоро я был на кордоне.

Старый лесник строгал на солнцепеке жердочку; с грудки кудрявых стружек под ноги мне катилась ершастая остроушка.

- Отступись, Рюха, замолчи! - гнал лесник мешавшую обниматься лайку... Лесник с улыбкой оглядел меня. - Да ты и крякушу принес? Вот и добро. Благодать-то "акая настала, гляди, что солнышко делает! - Просторным жестом старик показал на вздувшийся, дрожащий под талым льдом Керженец.

Полянка, на которой стоял кордон, была окружена высокими соснами. Из бора струились нежная теплота и запахи зацветшего вереска.

Через поляну летели торопливые птицы. В голубом небе и таких же голубых заберегах и разливах купались чистые, доверчивые, не обижаемые здесь чайки. Все вокруг сверкало, улыбалось, звенело...

Вечером мы долго сидели со стариком у обрыва, над рекой. Маслянистая гладь полоя прорывалась кое-где всплесками рыбы.

- А тока царские, заветные, сохранились ли? - опросил я лесника.

- Куда они денутся? Только у меня, парень, с глазами беда-напасть: темняю. Днем - ястреб, а вечером, что кочет, насеста не приберу. Сбегал бы ты, говорит мне недавно старуха, принес какую-нето пичужку к празднику... Ладно, тут у меня за речкой,-лесник махнул рукой на задымленный сумерками Керже-нец, - рядом мошники точатся. Лес-то мне - дом свой, а тут вдруг - не вижу... Обробел. Присесть бы мне, одуматься, да уж очень я вспотел - рубашку выжми, опасаюсь сидеть: осеверяешь. Поразодняло миленько, огляделся, сам себе не верю, куда выкатил. Вот так оказия. Не знаю, будет ли польза, - курить начал... Долго не напускался, бабушки совестился. Теперь она ничего, кури, дескать, раз в пользу.

Мы курим, охваченные задумчивостью тихого вечера. Из потемневшего заречья тянет вальдшнеп. Почти неразличимый в небе, плывет он над нашими головами со своим волнующим хорканьем.

Так случайная помеха - куриная слепота лесника - сломала мой план. Глухариную охоту пришлось пока отложить.

На другой день я выехал в челноке на утиные места, на разливы.

Лед на Керженце тронулся с ночи, а сейчас, в полдень, по широко разлившейся реке плыли, играя солнцем, редкие льдины; река -синяя, как небо; в ней отражались белые облака, качались леса и чалые гривы с вишневыми и оранжевыми ивами. Над синими просторами стоял неумолчный весенний шум. И куда ни глянь - привольные луга, острова с чибисами, куликами и сполошно поднимающимися на крыло тяжелыми кряквами. На мелких, травнистых местах от лодки стреляли в стороны задремавшие на пригреве щуки. Через неделю-две на зеленые бровки суходолов высыплют дупеля и нарядные, кичливые турухтаны; над разливами повиснут цепочки говорливых пролетных гусей и лебедей. Не бывавшему охотнику трудно представить, что творится здесь в мае, - по убыли полой воды!

Для шалаша я выбрал опушку гривки, сбегающей к пологому разливу, с разбросанными по нему зарослями ольхи, тростника и кочками вихрастой рыжей осоки.

Время на охоте торопится, - уже загорелись вершинки сосен, по гривам заворковали и зачуфыкали немые днем тетерева.

Когда я высадил утку на воду, она квакнула и долго молча осматривалась по сторонам. Потом глотнула воды, опять внимательно осмотрелась, попыталась щипать и, наверное, снять кожаное колечко на ноге. Затем начала кувыркаться, садиться на гузно и неистово брызгаться, взмахивая стучащими крыльями. Накупавшись, вышла на бережок и долго охорашивалась. Вдруг она замерла: над лесами, высоко-высоко, парил орлан-белохвост. Утка провожала его, свертывая набок голову с немигающим внимательным глазом.

Я терпеливо ждал конца уже несколько затянувшегося, по моему, утиного ритуала, а утка все молчала, копаясь в какой-то грудке наноса.

Вокруг все стонало от голосов и звуков поляшей и бекасов, от жалобного свиста кроншнепов; кудлатые кочки надрывались бульканьем оттаявших лягушек и тритонов.

А моя утка молчала. Досадуя, я вспомнил, как принес ее мне по зиме веселый, рябой, толоконцевский мельник. Вынув из корзины, он посадил ее на край стола и, улыбаясь, посмотрел на меня:

- Ладна ли?

Утка мне понравилась: маленькая, чудесно окрашенная, чистенькая, кокетливая. Я уже решил про себя купить ее, но сказал:

- Уточка складная, да, может, безголосая?

Мельник не из таких, чтобы растеряться. Он вышел в сени и зашарпел там селезнем - трогательно и задушевно, с теплой нежностью.

Утка повернулась к двери, квакнула раз-другой и раскатилась задорной осадкой; на ней дрожало каждое перышко.

...От воды уже потянуло холодком, на далеком болоте протрубили зорю журавли, а утка упорно рылась в какой-то дряни.

Но вот с громким криком и незабываемым свистом тугих крыльев над шалашом пролетела дикая утка; за нею с жвяканьем гнался селезень.

Моя утка, Юлька, точно взорвалась.

- Та-та-та! - Она кричала на своем утином языке о какой-то обещающей, близкой селезню тайне, что-то такое, от чего он растерянно заметался, отставая от подруги.

Шумный и шалый, он опустился на воду и поплыл к ней, притихшей и ждущей.

Всякая птица на свободе Красина, а одетым и брачный наряд кряковый селезень - изумителен.

От него, праздничного, выпуклого па золотистой воде, я не мог отвести глаз; я не стрелял, не хотел лишать взволнованных могучим инстинктом птиц их короткой радости.

Селезень оттолкнулся от захлебнувшейся утки и улетел, а она, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь, продолжала звучно и настойчиво звать его...

И селезни откликались ей, и над рекой чутко разносились мои выстрелы.

Солнце упало за лес, вода постепенно темнела, и только против зари тлели на ней пунцовые блики. Утку уже трудно было отличить от пучков осоки и кочек. Зарево заката скоро остыло, дали покрылись серой кружевной пеленой, над лесом показался обломанный месяц.

Уже совсем стемнело, а Юлька все манила, все звала селезней... Она не перестала манить их даже тогда, когда я нес ее на руках к ночлегу.

 

Л. Красильников
Гор. Варнавин, Горьковской области

1192
647
545
0