Обнесло

Наметный стоял декабрь. Чистая зима, пушистая. И утро аховое. А снег не хрустит. Оттепель заигрывает. Запах у нее особенный, будто прелью от леса тянет, а сам он ни с того ни с сего чернеть стал, изнутри шумит, хоть и ветра нет вовсе. Мыши зашустрили и чертят, чертят свои строчки туда-сюда.

Я иду вдоль ручья лощиною. Он не широк и почти весь промерз, но в излуке, где самое понизовье, ручей разлился, поширился. Кругом кущи, заросли лозняка вперемешку с камышом. Одним словом - приболоть. Ее пересекает кабанья тропа, набитая, много хоженая. Сюда они являются на водопой или по теплу понежиться в купалках. Лед там всегда хлипкий, сплошь ржою пропитанный и я, не доходя этой гнилушки, сворачиваю к буграм. На них растут дубняки, в которых кабаны нередкие гости. Стронутые загонщиками, тоже уходят буграми: то ли слышать оттуда сподручнее, то ли улепетывать провористей. Но как бы то ни было, бугрища - самые "фартовые" для номеров места. Туда я и спешу. Мой номер замыкающий, с загибом на фланг. Товарищи, небось, уже устоялись, примерились к секторам.

В гору-то не вдруг и заскочишь… Парко идти.

Вверх двигаюсь с передыхом, где отталкиваясь от обхватных стволов, где подтягиваясь за ветки. Уже два раза сапоги скользили, и мне, чтобы не рухнуть, плашмя приходилось падать на колено.

Так я обронил посошок. Он далеко откатился, не задержавшись, а другой подходящей палки не оказалось, да и искать недосуг.

Я не раз примечал, что в жизни случаются события, точь-в-точь или почти повторяющие те, участником которых уже приходилось быть. По закону ли случайностей, а может, по случаю некоей закономерности, но только вдруг вы понимаете - все как прежде.

Вот и теперь, ползу я крутояром и сам себе думаю - лет пять не делал на это бугрище восхождение, а как помнится!

Был такой же распушистый декабрь, разве что день числом не совпадает. И бугор меньше не стал, и тащиться на него не легче. Те же деревья, тропа наверняка та же. Ну и я. А кабаны... они, пожалуй, другие. Может, какому из них и улыбнулась судьбинушка из сеголетка до секача дотянуть. Но это вряд ли.

Да-а... черт меня дернул тогда замешкаться, будто и впрямь хотел рогатый надо мною потешиться. Вздумалось мне в неподходящий момент сапог переобуть: носок завернулся и тер пятку - нет моченьки. С проблемой, как мне показалось, я управился быстро. Глядь, а стрелков-то уж и нет. В лесу скрылись. Лишь целина взъерошенная и подсказывает, куда правятся.

Заторопился я, следом поспешаючи. В аккурат он мимо этого самого бугра лощиною, только обратным от теперешнего ходом вился.

Чувствую - не догоню. Осмотрелся. Что делать? И решил на макушке бугра притаиться. Авось натекут.

В целом-то, я смекал, куда гоньба пойдет. Тащился, как и теперь. До козырька дошел, а как глаза вровень с площадкою оказались - тут я и обмер… Матушка небесная! Кабаны! Средь дубов рылами пашут. Желудь промышляют и хрумкают. Ба-альшое стадо. Шагов этак, за семьдесят, не дальше. Крупные, черные. Есть помельче и, совсем сеголетки, буренькие.

Зверье медленно так сунется ко мне, шажками, но всякий раз ближе, ближе… Медленно и я начал садиться. Ружье ж за спиной, да и не заряжено. Кто б о таком подумал?

- Щас, - шепчу себе, - щас, - и-и… хрясь ликом в сугробчик. Очки в снегу, щеки горят, а я не шевелюсь - может не расслышали, все-таки по-за бугром, дубы тоже шелестят листом не опавшим.

Нет, не затрусилась земля, на месте, родненькие. И с такою теплотой в тот миг я подумал о кабанах, что самому мне стало жарко, так жарко, что стоило убрать голову из пушистой прохлады, снег на стеклах очков сам собою растаял, скатившись юркими струйками.

Худо-бедно стянул из-за спины ружье и, сам себя уговаривая не щелкнуть замками, не стукнуть стволами, шарю в кармане пулевые патроны. Не попадаются, хоть плачь. То дробь заячья, то четыре ноля, то еще что-нибудь некстати.

Наконец подцепил я картечь, как раз два патрона, красным помеченные, те самые, что Гриша-"борода", сибирячок наш приснопамятный, при выезде со стана мне с помпой вручил. Мол, связанный снаряд, надежа-надеж, "жеребья-зубы", будь они неладны.

Зарядил и дух перевел - не клацнуло. От самодовольства про себя даже хихикнул злорадно: "Никуда вам, ладушки, не деться", - и потянулся пластуном к козырьку. На беду новая незадача с очками - отпотевать стали. Одно к одному. Как тут прицелиться, когда очи туманом занялись? Ни протирки, ни платка. Куда все подевалось? Снимаю бесовские стекляшки, чтоб проветрились, и сам, доброю волей, ликом в снег, остудить, значит. Вытерся рукавом куртки, а тут и стекла на холодке очистились. Ползу. Руку под ружье, ствол повыше, не то, гляди, снегом забьет… А он как вата , мягкий такой, себя не слышу, куда кабанам.

Пора, думаю, выглянуть. Смотрю и радуюсь. Стадо совсем в меру приковыляло. Чуток подтянуться и с локтя как раз хорошо будет. Но кабаны вдруг настремились. Хвосты задрали и замерли, слушают. Видать, гонцы стронулись, нельзя тянуть. К радости и секач самый главный ладно подставился… Ах-х... ах-х…

…- Ты как тут оказался? - шумел Горошенко. Грудь его колыхалась, как у быка, и он, не зная, на чем задержать взгляд, пыхтел и вращал головою, совершенно ошалевший от вида изрытого, истоптанного и перемешанного с землею снега.

- А стрелял кто?

- Я.

- Ну и?

Мои разведенные руки и наверняка бестолковая, хотя и с искренним непониманием, физиономия завели его еще крепче. Я уже поверил, что он затопчет свой шмякнутый оземь картуз и порывался успокоить его, но и сам, полный отчаянья, искал себе оправдания.

- Вот же он стоял,- тыкал я пальцем в следы секача. Но Пал Захарыч будто не слышал, лазая на корточках вокруг дуба. - Ишь, следователь выискался.

- Глянь-ка сюда, снайпер, - наконец изрек мой обличитель и я увидел в дубе, что вот-вот прикрывал голову кабана, три почти в ряд посаженных пробоины. - Эт-т-те раз…

- То есть?

- О-то и есть, что два.

- Говори яснее, - начал и я терять терпение.

- Выстрела, говорю, два. Заряд первого видел? А в том дубе второй, - показал Захарыч на дерево слева. - Чудно ты бьешь. Прямо как в прибаутке: "Отгадай загадку и реши вопрос: кто стреляет в пятку - попадает в нос?"

Кто так стреляет я, конечно, знал, но прослыть таким стрелком не хотелось. С языка Захарыча прилюдно слетало такое, что не всегда и отмоешься - говорлив больно да востер. Однако призадумался и я. Кабан же был рядом. Снежком кинь - попадешь. Только башка и круп прятались за дубами. А так весь бок что теща в дверном проеме - мышь не проскочит. Приподнялся я и жахнул дуплетом, для верности. От выстрела я малость телом по склону и соскользнул. Слышу, ломанулось стадо - ну тебе слоны прут. Выбрался на козырек - чисто. Правда, одна мысль еще жила: может, секач по склону вниз култыхнулся? Подошел, а оттуда заместо кабана… Горошенко явился.

Я не был расположен платить ему той же монетой, обнаружив через какое-то время на этом же бугрище его, с еще более обескураженным, чем прежде мое, лицом. Тогда сами "куманьки" Горошенковы - Дмитрий и Мыкола - спуску ему не дали. И то сказать, лупцевал он в кабанов четырежды кряду. А ни шерстинки! Изготовился, слышал, как стадо трещит, взбираясь на гору. Выперлись, дух перевели и затрюхали мимо затаившегося стрелка. Да как-то непривычно, веером, словно обтекая его с обоих сторон.

Было нетрудно представить ситуацию к рассказу Захарыча, ибо при всей его нетерпимости к "мазилам", сам он привирал редко, разве шутки ради, и свои промахи, словно мокрую шубу, выворачивал наизнанку.

- Обнесло, ей-ей обнесло, - бормотал Горошенко.

Стреляя с пятнадцати метров из МЦ, он думал, что зверье один за другим будет валиться - не иначе снопы под натиском шквала. Но шерсть клочьями от его выстрелов не летела. "Снопы" крепко чувствовали землю, и Горошенко растерялся настолько, что забыл о пятом патроне. Столбняк не столбняк, но мужика будто что-то придавило. Огромная свинья накатывалась прямо на него. В переделках он бывал разных. Да и не атаковала кабаниха охотника. Просто бежала своим путем, на котором оказался Захарыч. Отступи он шажок за дуб, так нет же, вроде не ружье в руках, а дрючок какой держит. Тычет он им в кабанье рыло и приговаривает "Пошла нахрен... пошла нахрен!" Свинья от такого невежливого с нею обращения рылом-то его и мотанула. Летел наш Захарыч с бугра кубарем, как большой ком, какие катали, сооружая в детстве снежных баб.

Крови на кабаньих следах не нашли ни капельки. Не пораненным оказался и Аполлон, хоть трусился порядочно. Свинья, мотнув его, преспокойно ушла со своим стадом.

Бугор, через который пролегал кабаний меридиан, и впрямь оказывался заговоренным, лихоманским.

…Проснувшись средь ночи в поту, я поначалу подумал, что и не спал, а снова стою на кабаньей тропе. Храпели товарищи. В жарко истопленной хатынке было душно и я, еще не до конца отряхнувшись от приснившегося видения, вышел на воздух. В лицо вперилась похожая на чудовищный пятак вепря луна. Я даже отшатнулся. Почудилось - он осклабился и уперся мне копытами в грудь, а по щеке прошелся горячий наждак его языка.

- Напугал, Байкал, - обнял я лайку за шею.

Звезды удивленно заглядывали нам в глаза…

Утром на номер рокового бугрища никто не хотел становиться и мы, полагая, что нашли соломоново решение, построили загон от него. Но что-то все равно было не так. Будто и впрямь где-нибудь на дубу злополучного места сидел леший и вершил свое неподвластное нашему разумению дело.

Как и прежде, кабаны в урочище были. Но только как мерковали мы, не вышло. Не доходя до номеров, они сделали петлю, немыслимо обтекли загонщиков и подались в болото известным маршрутом - через бугор.

Так сложилось, что больше под Конотоп за кабанами мы не ездили. Но местные охотники, не раз и не два привечавшие нас в тех местах, сказывали, что и для других, кто отваживался стеречь номер на лихоманском бугрище, все оканчивалось теми же, что и у нас "обносами".

Еще поговаривали, что в чумацкие времена случались там истории и позабористее нашей... Иначе откуда бы взяться всей этой чертовщине с "конотопскими ведьмами".

875
451
424
0