Гибель Черныша

Свежи впечатления недавних зверовых охот.

Ясно встают перед глазами отдельные картинки.

Утром в конце февраля зашел ко мне охотник Архип. Это был дельный охотник, славившийся как добычливый промысловик. Охотился он всегда вместе со своим старшим братом Дементием.

Он сообщил, что неделю назад они с братом наткнулись в лесу на берлогу медведя. Кобель Черныш стал медведя облаивать, но подойти к берлоге близко они не решились, издали же ничего не было видно в непролазной еловой чаще. Собаку они пытались отозвать, но злобный пес лаял, по-видимому, «по зрячему» и не послушался. Сообщив это, Архип смолк и задумался.

— Ну, а дальше? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Дальше, — молвил Архип, — дальше мы с Дементием слышали, как вдруг оборвался лай, взвизгнул мой Чернышка, и больше ничего не было. Собака к нам после этого не вернулась...

Он не договорил, но уже я знал, в чем дело. По выражению лица старого охотника я понял, что он стравил зверю любимую собаку. Ясно мне стало, что Архип приехал в город не только за тем, чтобы рассказать о своем горе, но и обратиться ко мне за помощью и отомстить зверю...

Ночью котласский поезд вез меня в Пинюгу, а на следующий день я проделал тринадцатикилометровый путь до деревни Зимное. Леса здесь стояли нетронутые, изобиловавшие зверем и птицей. Здешние болота тянулись на десятки километров. Зимой по ним протягивались дороги, а летом их далеко объезжали.

Я взял на этот раз два ружья, а местные охотники имели еще по топору. Надобность во втором ружье при охоте на берлоге, когда охотишься один, возникает часто. Дало осечку одно ружье, либо первые два выстрела не оказали ожидаемого действия — и уже надеяться больше не на кого. Редко бывает возможность снова перезарядить ружье.

Стрелять же приходится либо в быстро поднимающегося зверя, либо в мелькающую в чаще при прыжках зверя темную массу, в которой трудно бывает разобрать отдельные части животного, в нескольких шагах от себя.

Не доходя с километр до берлоги, мои товарищи заспорили: надо ли спускать перед берлогой с веревки бежавшую с нами небольшую собаку или же следует спускать ее только после выстрела. Архип доказывал необходимость спустить собаку, чтобы она показала место пребывания зверя, брат же его протестовал, боясь спугнуть медведя и стравить свою собаку.

В качестве старшего нашей небольшой группы я распорядился немедленно спустить лайку с веревки.

Перед берлогой елово-сосновый лес сменился густым еловым подлеском. Пробираться на лыжах было трудно, во многих местах приходилось перелезать через попаленные ветром, уже гниющие деревья. Молодая еловая поросль согнулась в дугу под тяжестью снежных комьев, образуя в некоторых местах сплошную стену из хвои и снега.

Спущенная Дементием собака не шла впереди нас, а шагах в шестидесяти от берлоги и вовсе забастовала: урчала, поджимая хвост, вообще проявляла полное нежелание выполнять нашу волю. Шедший все время впереди Архип остановился и молча указал рукой на исцарапанный зверем еще с осени ствол ели и на поломанные ветки, от которых торчали одни основания; видимо, все остальное было унесено зверем на подстилку в берлогу. Архип пропустил меня вперед.

Те, кто охотился на медведя в одиночку, знают, какое сильное волнение охватывает даже старого охотника в минуты, когда близко чувствуешь зверя, видишь признаки его пребывания. Ощущение это на этот раз усиливалось рассказами об исчезнувшем неделю назад Черныше, а тут еще густой лес: зверь мог появиться внезапно, буквально из-под лыж. Пропуская меня вперед, Архип шепнул:

— Сергей, надеешься ли на себя?

Я чувствую, как «мурашки» ползут от этого шепота Архипа, но киваю ему утвердительно головой и тихо обхожу его лыжи. Я стараюсь не производить шума и с ружьем наготове в руках тихо двигаюсь вперед, осматривая каждый шаг в указанном мне Архипом направлении. Архип идет за мной.

Сквозь мелкий ельник, в десяти шагах среди бурелома, вывороченная с корнем громадная ель протянула занесенные снегом корни и запрятала их в зеленых ветвях соседних деревьев. С трудом поворачиваю в густом лесу свои короткие лыжи по направлению к подозрительному вывороту. Делаю несколько шагов и ясно вижу теперь впереди утоптанный снег, маленькие и большие следы и длинные желтоватые застывшие собачьи кишки. Делаю несколько движений на лыжах влево. С юго-западной стороны выворота отчетливо на белой пелене снега вырисовываются: сначала изорванный труп собаки, а несколько правее, под стволом упавшего дерева, у корня кусочек буроватой спины зверя. Еще несколько шагов — и снег, стряхиваемый мной с веток, будет падать туда — на зверя. Главное, сучки мешают наклониться влево, чтобы увидеть медведя.

Левой рукой ломаю мешающий большой сучок, который при этом сильно трещит, и сразу же слышу впереди себя, под выворотом, знакомое «вякание» медвежат. Мать, по-видимому, покинула их, готовая постоять за себя. Писк медвежат служит мне хорошим предупреждением. Хватаю опущенное ружье и в тот же момент вижу медленно вырастающего на фоне выворота зверя. Он велик и грозен. Медлить с выстрелом несколько секунд — значит пустить зверя на свои лыжи. Близость его позволяет сделать верный выстрел.

Зверь так же мягко, как подымался, начинает опускаться обратно. Из головы его выдавился комочек мозга.

В берлоге оказалось три маленьких медвежонка. По следам было видно, что медведица нагнала надоевшую ей злобную лайку и, убив ее, перенесла к самой берлоге. Рыхлый и глубокий снег не позволил рослой собаке увернуться от лап хищника. Архип держал на руках труп Черныша, и я видел, как из глаз охотника катились слезы.

Вечером пинюжанские кони весело мчали нас к станции. На лицах была радость. Лишь на лицо Архипа то и дело набегала тень. Разорванный медведицей Черныш, его верный товарищ, был потерян навсегда.

749
388
361
0