Охота с лайкой

Все разновидности лаек прекрасно работают по утке. Обладая изумительно сильным чутьем и охотничьей страстью, они быстро приспосабливаются к охоте по водоплавающей дичи. Богатая теплая псовина с густым подшерстком позволяет лайкам работать по утке в воде даже и при низкой температуре, когда никакая собака другой породы в воду не лезет.

У меня была коми лайка, кобель по кличке Боско, который был одновременно и прекрасным работником по медведю и незаменимым утятником. Он способен был часами, не выходя из воды, несмотря на осенние заморозки, лазать по недоступным заболоченным участкам угодий, выживая из крепей уток.

Лайки легко и быстро поддаются дрессировке и, будучи обученными, охотно подают из воды битую дичь в руки охотника. По полазистости же и способности мастерски выгонять на охотника таящихся в крепях уток с лайкой могут сравняться разве только русские спаниэли и жесткошерстные легавые.

Мне довелось однажды видеть замечательно слаженную, мастерскую работу двух лаек по уткам.

Дело было в середине августа в Горьковской области. Я приехал на охоту в волжскую деревню, в окрестностях которой были отличные угодья, богатые дичью.

Ночевать я остановился у старого, знакомого мне по прежним охотам за глухарями на токах местного охотника-промышленника Викторки, как все его звали, несмотря на преклонный уже возраст. Он предложил мне ночью до зари переплыть через Волгу и охотиться вдвоем с его лайками — Кубарем и Лыско, а моего сеттера оставить дома, так как его марийские лайки были очень злобны и могли попортить моего Джима. «А стрелять нам и из-под моих собак придется вдосталь», — говорил Викторка.

Мы переплыли Волгу, когда почти уже рассветало. Один за другим гасли бакены, глухо шлепал где-то за поворотом на перекате невидимый еще пароход, — тишина была изумительная.

Я много побродил по нашей обширной Родине, много рек исплавал, но нигде я не ощущал такой величавости и в то же время такой ласковости, как на нашей Волге. Вытащив подальше на заплесок лодку, взяв ружья и сумки, мы тропкой двинулись к так называемой «палме» — болоту Пробуса.

Палмой на Волге называют заболоченные заросли черной ольхи. Такие заболоченные угодья с ольховником, растущим на высоких кочках, представляют отличные условия для гнездования уток, особенно кряквы. Болото Пробуса было особенно глухо и недоступно для охотника, поэтому утки там спокойно выводились, выращивались и проводили период линьки. Редкий охотник рискнет пробраться на таинственные недоступные плесы, имеющиеся в самой глуши болота Пробуса. Много «окон» и глубоких илистых мест с трясиной отпугивают охотников от этого заповедного уголка. Только на перелете, когда утки перед зарей, деловито накрякавшись и как бы сговорившись, поднимутся на крыло, они бывают доступны для охотника.

Я слышал и раньше, что Викторка со своими лайками бьет очень много уток, и мне интересно было, как завзятому лаечнику, посмотреть на работу его собак. Я нарочно не расспрашивал старого охотника о технике, какую он практикует при добыче уток, желая посмотреть его охоту на месте и особенно в таких недоступных угодьях, как Пробуса.

Луга с богатейшим заливным травостоем были уже выкошены, ходьба была легкой. Стога сена, живописно разбросанные по лугам с зеленями, по низинам и грядами кустарников и осокорей, растущих по берегам озер, — дополняли волжский пейзаж.

Когда мы подходили к Пробусе, Викторка подманил к себе Кубаря и Лыско и взял их на поводки. В палму мы зашли с одного из концов, где до открытых плесов было не менее трехсот метров. Нам сразу же пришлось брести по воде выше колена. Нужно было очень хорошо знать место, где можно пройти, иначе рискуешь попасть в трясину. Недаром среди местных жителей Пробуса пользовалась дурной славой. Много скотины погибло в ее топях, а лет двадцать тому назад утонул в трясине один из охотников — местный учитель.

Но Викторка уверенно брел впереди меня с длинной жердью, которую мы предусмотрительно захватили с собой. Высокие ольхи росли каждая на своей кочке и получалось оригинальное зрелище: мы пробирались настоящим лесом, растущим на болоте. Вода между кочками сплошь была покрыта зеленью, разрисованной следами плававших по ней уток. Попадались нам на пути и открытые плесики, но уток на них не было.

Наконец, впереди показалось большое открытое плесо. Лыско и Кубарь были спущены с поводков и вплавь удалились вглубь лесного болота. Мы с Викторкой встали на прогалинке в сплошной заросли осоки и тростника. Эту прогалинку старый охотник заранее прокосил в болоте, чтобы легче было замечать плывущих, не желающих подниматься на крыло уток. Я удобно устроился на большой сухой кочке. Мне хорошо была видна вся прокошенная просека на расстоянии среднего выстрела, и ни одна утка не могла проплыть не замеченной.

Викторка, шлепая по воде, побрел дальше. С тревожным кряканьем из-под него сорвалась кряква. Свернувшись в воздухе после выстрела, она упала в тростник. Но вот и старый охотник где-то притих. В палме стало сразу тихо. В это утиное царство, кроме Викторки, редко заходят другие охотники, поэтому он и называл болото «моя Пробуса».

Меня очень интересовало поведение и роль его лаек на охоте, и я внимательно прислушивался к лесной тишине. Вот где-то взвизгнула собака, послышалось хлопанье поднявшихся уток, и табунок крякв налетел на меня. После дублета пара уток свалилась прямо на чистое плесо позади меня.

Собаки — теперь уже обе — повизгивая, двигались в нашу сторону. Они, видимо, гнали плывущих крепями уток. Слышно тревожное покрякивание старки, уводящей выводок. Собаки уже недалеко, нужно зорко смотреть, чтобы не пропустить таящихся птиц. Но вот раздаются два выстрела один за другим в стороне Викторки. Слышно хлопанье взлетевших уток. Впереди, повизгивая и шлепая по воде, и в мою сторону подвигается четвероногий загонщик. В сорока шагах от меня, пригнувшись к воде, между кочками пробирается матерая, а там еще и еще — всего шесть кряковых. Молодые уже взматерели и стали со старку, а подниматься не хотят, предпочитая вплавь уходить от преследования. Выводок уток выплыл на прокошенную просеку и направился в мою сторону. Когда они были от меня шагах в двадцати, я кашлянул и утки поднялись. Стреляю дублетом и сбиваю двух уток. На прогалинку выплыл остроухий Кубарь, вылез на кочку, отряхнулся и, деловито посмотрев на убитых уток и на меня, опять скрылся в зарослях болота. Так, меняя места, мы продолжали охоту.

Каждый раз после смены места остроухие утятники, точно сговорившись, уходили или вплавь удалялись в крепи. Нам оставалось только ждать нагоняемых на нас, таящихся в крепях, взматеревших крякв. Приходилось часто стрелять и по налетающим на нас уткам.

Лыско и Кубарь артистически подавали битых птиц, но только в руки Викторки, совершенно игнорируя меня.

Я был доволен такой работой пары остроухих. Когда мы со старым охотником, грязные и мокрые, выбрались, наконец, из темной, мрачной палмы на светлые, залитые солнцем луга, у нас было по большой связке кряковых уток.

918
460
458
0