Охотничье мастерство

Наступил Петров день - открылась летняя охота по перу. Мне предстоял самый трудный охотничий экзамен. Дед объявил, что будет давать пять зарядов в день: я должен принести пять птиц, битых непременно в лёт. Если охота неудачна, за каждый промах - удар по спине ремнем.

Дед был человек добрейшей души, он любил меня, но иных способов обучения, кроме беспощадной строгости, не знал: его в детстве обучали так же. Он хотел сделать меня человеком...

Я весною неплохо стрелял по сидячей птице, но убить сидячую - особого мастерства не нужно. Охотник начинается с тех пор, когда валит быстро бегущего зверя, снимает летящую птицу. Не достиг этого, - вешай ружье на стену, не теряй попусту времени на охоте! Дед понимал это и старался подготовить из меня отличного стрелка.

Перед выходом в лес я знал правила стрельбы дробью. Старик объяснил, что птица летит со скоростью от десяти до пятнадцати саженей в секунду. Я знал скорость полета дроби, влияние бокового и встречного ветра на выстрел. Если птица летит от охотника на высоте человеческого роста, надо целить ей в голову, при угонном же и высоком полете - под птицу, на дальней дистанции - в хвост. Если птица летит низом, - закрывают ее стволами; на очень близком расстоянии берут выше, как бы вперед птицы.

Я знал, как стрелять боковую и встречную птицу, летящую над головою охотника, на подъеме колом или штопором. Было мне известно и многое другое, что необходимо знать стрелку. До стрельбы по дичи мы упражнялись в огороде на швырках: дед завертывал в бересту деревянное чучело тетерева, кидал его в разные стороны. За день я сделал до полусотни выстрелов, разбивал чучела боковые, угонные, встречные, извел множество бересты. Дед одобрительно крякал. К вечеру он перетрудил взмахами руку и сказал:

- Довольно.

Мне хотелось для верности поупражняться в поле на воронах и галках.

- Еще чего надумаешь! - рассердился дед, ненавидящий охотников, которые стреляют "неположенную" птицу. - Бить для потехи никого нельзя! Есть галку не станешь, значит и стрелять в нее - озорство.

...В Петров день я ушел с пятью зарядами, вернулся без дичи, получил положенные пять ударов ремнем. То же повторилось на второй, на третий, на четвертый день.

Я ходил без собаки, вспугивал на лесных полянах рябков, глухарей, тетеревов, стрелял по ним на взлете. Они улетали, не обронив пера, словно были заколдованы от моей дроби.

Казалось, стреляю по правилам. Откуда же бесконечные промахи? Я был в отчаянии. Намучившись с боровою дичью, выходил на озера и болота, поднимал уток - промахи, каждый день наказание!

Беда была не только в том, что дедовский ремень ходил по моей спине. О ремне знала вся деревня. Колюнька Нифонтов встречал меня у выгона с каким-то непонятным злорадством:

- Ой, да опять с пустой сумкой? Дедушка даст жару! Мать и бабушка видели во мне непутевое чадо, которому и ремень ума не прибавляет.

- Старайся, малый! - уговаривала бабушка. - Глаза молодые да вострые, а птицу сшибить не можешь! Пожалей себя, учись!

Я "жалел" себя. Всей душой, всем сердцем хотел овладеть мастерством стрельбы, а оно не давалось.

Я осквернил себя ложью. Летом, когда молодая птица не сторожка, легко сделать пять выстрелов по сидячим. Я стал следить, куда садится поднятый с земли рябок или глухаренок, осторожно подходил к дереву, снимал птицу одним выстрелом.

На озерах я проделывал безобразные вещи: садился на берегу, в кусты лозняка, и ждал. Подплывала утиная стайка. Три-четыре птицы сплывались в кучу. Я стрелял по ним, убивал всех сразу. Так экономил заряды, чтоб стрелять в лёт, и - неизменно "мазал".

Сбитых же "сидяков" я отдавал деду как стреляных в лёт. Порка кончилась. Дед повеселел, ласково хлопал меня по плечу.

Бабушка радовалась и уверяла, что бог помог выучиться стрелять, потому что она каждый день молилась за меня.

А я чувствовал себя неважно. Мучила совесть. Обманщик, жалкий лгунишка, я презирал себя за ложь, но отказаться от лжи не мог.

Что будет, когда откроется обман? А он должен открыться, в этом не было сомнений! Осенью выйдем на промысел и дед увидит, что я за охотник...

Почему же все-таки не попадаю в летящую птицу? Дед попадает, дядя Нифонт, даже Зинаида Сирота попадает, а мне заказано. Почему? Я не находил ответа.

Перед стрельбою в лёт вспоминал наставления деда, бил навскидку, бил с выдержкой, бил с поводком - результат один: промах!

"В деревянные чучела-швырки на усадьбе попадаю, - размышлял я, - а в летящую птицу попасть не могу- Швырки, брошенные рукою деда, летят не хуже, чем глухарята, - значит, глаза мои в порядке. Значат, умею стрелять в лёт".

Выходило: умею и не умею. Дома- умею, в лесу и на озерах - "мажу".

В те дни в Ивановке задержался по делам окружной лесничий графа Строганова. Он заехал к нам, сказал, что его любимая дичь - бекасы, и обещал платить пять копеек за каждого долгоносика.

Цена была подходящая: летних рябков мы продавали по гривеннику пара. Заряд в моей шомполке обходился в четверть копейки - был расчет промышлять бекасов.

Дед выслушал лесничего, усмехнулся, показал на меня:

- Эва, молодой охотник! Он долгоносиков целый короб нащелкает.

Лесничий, видимо, сам был из неудачливых охотников. Он сощурился и сказал:

- Бекас - птица верткая. Сомневаюсь, чтоб такой оголец мог ее стрелять.

Дед решил постоять за внука.

- Оголец даже чирков на лёту сшибает! А чирок-то куда прытче бекаса летит. Будьте благонадежны: без бекасов не останетесь.

Лесничий ушел. Я сидел как пришибленный. Бекас на дерево не садится, по воде не плавает. Па болоте же, в кочкарнике и траве, маленькую пичугу в сидячем положении не увидишь и не убьешь.

"Это бабушкин бог вздумал покарать меня за ложь, - размышлял я. - Лесничий послан в наши края богом..."

Ночью снились страшные сны: бекасы подлетали ко мне, долбили по голове шилообразными носами: "Мы покажем - на птицах пятачки зарабатывать! Мы глаза выклюем!"

Утром, взяв у деда десять зарядов, я отправился на болото. Шел убежденный, что этим днем кончится моя охота. Дед отберет ружье.

Бекасов было множество. В течение каких-нибудь двадцати минут я сделал десять выстрелов, сшиб восемь птиц.

Только два промаха... Непостижимо! И до того ошеломил этот успех, что я даже не мог радоваться - был как в угаре. А каким чудесным казался мир в то утро!

Я пересчитал теплых птиц и все думал:

"Что за притча? Если не попадаю в летящего глухаря, как же мог свалить бекасов - птиц крохотных, тощих, летящих быстро?"

Долго разгадывал я загадку. Прикидывал так и сяк... Наконец, все мало-помалу прояснилось. Рябок, тетерев, куропатка, гусь, утка, глухарь считаются дичью. Как дичь они вошли в мое сознание чуть ли не с пеленок, трепет их крыльев при взлете волнует. Я горячусь, делаю промахи.

Лишь кажется, что стреляю по правилам. А на самом деле вскидываю ружье наугад, бью выше или ниже птицы.

Бекас же не дичь. Никто и деревне до приезда лесничего не стрелял бекасов. Взлет их, как птицы несъедобной и никчемной, по нашим таежным понятиям, не горячил меня совершенно, и я стрелял по болотным долгоносикам с не меньшею меткостью, чем по швыркам на усадьбе.

Когда это открылось, я повеселел.

"Что же сделать для того, чтоб стрелять в лёт боровую и водоплавающую дичь? - спросил я себя и ответил: - Побороть горячку, бить глухаря, как бекаса".

Понятно, придется еще немало потрудиться над тем, чтобы уравнять глухаря с бекасом. Однако это уже не пугало.

Мысленно благословил я лесничего и отправился домой. "Завтра пойду в лес, - думал я по дороге, - буду смирять свое сердце перед выстрелом, и дело, пожалуй, наладится".

Так оно и вышло.

Осенью не страшно было идти в тайгу с дедом. Я овладел мастерством стрельбы влёт и знал, что не уступлю деду.

Иван Арамилев
Охотничьи просторы, Кн. 5
"Физкультура и спорт", М., 1955

980
509
471
0