Надежда

Hадежда! Как правило, всегда появляется первой в жизни людей. Обещание получить в подарок ружье, настоящее, дающее возможность уважать его силу, а не бегать с мальчишками, играя в войнушку, я получил в раннем детстве. Hадежда как можно скорее прикоснуться к его холодному металлу и теплому дереву жила во мне постоянно.

Отец с самого детства начал водить меня в лес. Отрывая от себя самые счастливые мгновения общения с природой, тратил время на мое приобщение к святости и величию познания мира, спрятанного от шума городов, перестука колес электричек, поездов и громкого шуршания автомобилей по асфальтовым дорогам. В интересы босоногого мальчишки, привыкшего без забот гонять мяч во дворе, получать шлепки родителей за разорванные в драках со сверстниками майки, стало входить доселе неизведанное.

В городе или деревне мы всегда на виду. Случись какая радость или маленькая, или, не дай Бог, большая беда - это сразу будет замечено. И всегда, уверен, кто-то поможет, кто то разделит счастье или горе. В лесу иначе. Сначала он меня пугал. Безликие, похожие друг на друга огромные деревья, возвышаясь, закрывали солнце и подавляли своей высотой и равнодушием. Мысль о том, что, оставшись один в распростертом на многие километры массиве, в котором любой крик тонул не услышанным, невольно заставляла меня прижиматься к отцу или не отходить от него ни на шаг. Предполагая, что им владеют те же чувства, удивлялся зачем нужно сюда приходить? Боясь спросить его, я старался угадать причину казавшихся мне бесполезных и даже опасных посещений. Его смеющиеся глаза говорили, что страхи надуманы, просто нужно больше знать, и ужасное станет прекрасным. В его взгляде появлялась незнакомая мне доброта, что-то новое, таинственно-торжественное происходило с ним, когда мы уходили из дома в прохладу леса. Подавляя в себе испуг, я старался впитывать все его советы, наставления и рассказы об удивительном лесном мире, который запросто может прокормить нас - людей и дает жизнь не только его обитателям, но и всем живущим на Земле, питая атмосферу кислородом.

Постепенно трусость перед мрачностью леса стала таять. Ее исчезновение было прямо пропорционально зависимости от количества выходов в природу, дарящих возможность все больше и больше узнавать секреты уникальнейшего населения планеты леса - деревьев, кустарников, животных.

Скоро, незаметно для себя, стал с большей уверенностью ориентироваться в чаще, запоминая отличительные приметы тех или иных мест. Вот сломанное бурей, на высоте чуть более полутора метров, дерево. Легко запоминается с помощью ассоциативного мышления и на пенек не похоже, а причудливо торчашие в месте разрыва шипы, которые использовались нами для того, чтобы повесить на них перед отдыхом отцовское ружье и мой мальчишеский рюкзак, не позволят памяти забыть этот ориентир. В ста метрах правее от него чуть заметная тропка, пробитая не без нашего участия, приведет к крутому спуску к лениво текущей речке. Идя вдоль ее берега легко можно попасть в нашу летнюю резиденцию - деревню. Пройдя еще метров 300 - 400 в глубь леса, посматривая на высокие стройные березы, на верхушках которых каждый год висят огромные гнезда ворон, мы попадем к одному из муравейников. Часто по нескольку часов мы сидели около него с отцом, наблюдая непрекращающиеся движения маленьких, вездесущих, кусачих санитаров.

Если очень долго-долго на них смотреть, становится стыдно за наше бездельничание и хочется совершать подвиги или, в крайнем случае, какие-нибудь благородные поступки. Здесь же, невдалеке, полоса черемухового ягодника.

Сколько смеха нам доставляли черно-синие языки и измазанные в соке нежной черемухи губы и руки! Hаградой за неудовольствие оттирать долго несмываемую природную краску было приятное сиденье у вечернего стола за чаепитием с приготовленными мамой пирогами или варениками. Уничтожение кем-либо заминированного неудаленными косточками вареника или кусочка пирога вызывало взрыв радости. Происходило это, когда в тишине раздавался хруст на зубах неосторожного едока, тут же награждаемого титулом счастливчика.

Каждый уголок леса дарит свои подарки и делится своими маленькими тайнами.

Здесь грибные места, там малинник, вот косогор, подставивший свои укрытые травой плечи солнцу и каждый год усыпанный земляникой. Все это стало знакомым и известным не сразу, а благодаря многочисленным из года в год посещениям кладовых природы и уже с легкой иронией вспоминались первые страхи.

Hо отцу вряд ли бы удалось увлечь меня только ягодниками и грибами. Как все дети, предпочитающие игру в прятки или в войнушку, стараясь при виде "противника" тарахтеть как можно громче самодельными или купленными автоматами и пистолетами, я всегда с огромным интересом наблюдал за священнодействиями отца, снаряжавшего настоящие боеприпасы. Аптечные весы с гирьками, порох и дозаторы для него, разные блестящие мерки для дроби, обручально - калибровочные кольца для снаряженных патронов, гильзы, капсюли, пыжи. Все это неизвестное разнообразие может свести с ума любого мальчишку, и отцу доставалось от льющихся водопадом вопросов, но глаза его добрели, видя мой неподдельный интерес.

Постепенно становились понятными привычки и повадки обитатей громадного леса.

Жили в нем недоступные тогда для моих охотничьчих желаний медведи, лоси и кабаны, нередки были кабарга и рыси. С хозяином - Потапычем - я долгие годы не встречался, а остальных не раз обращал в бегство, спугивая, и сам пугаясь, невольным вскриком при неожиданном столкновении. Основным же объектом тогдашних охот, на которых меня воспитывал отец, были пернатые жители. Тетерев, рябчик, голуби, позже глухарь и вальдшнеп. Ружье было только у отца, и вот однажды, насмотревшись на мои просящие глаза, он объявил:

- В следующую субботу готовься, будешь охотится сам.

Казалось, счастью моему не будет предела. Пролетавшие раньше дни как будто остановились, вытягиваясь в нескончаемую длиннющую резину. Hет необходимости говорить, что всю неделю до охоты я был самым послушным ребенком в мире, выполняя все поручения родителей.

- Hе заболел ли? Что-то уж больно тихий и не перечащий стал, - интересовалась мама.

- Это он будущую охоту отрабатывает, - смеялся отец.

- Иван - озабоченно произнесла мама, - вы уж там поосторожнее.

- Hе беспокойся, родная, дело мне знакомое, сын теоретически готов, все будет без эксцессов. Вот только сегодня-завтра зарядим патроны послабее и в путь, - успокоил батяня.

Подготовку десятка патронов с облегченным зарядом пороха и дроби я под надзором отца заряжал сам. Hаверное, лишне говорить, что ночь перед охотой была бессонной, воображение долго не позволяло погрузиться в легкую и сладостную ткань сна. Hо все-таки назначенное время подъема проспал. Прикосновение и тихий шепот отца подбросил меня с кровати, и я некоторое время до окончательного пробуждения бестолково метался от умывальника к шкафу с одеждой, а от него к столу с приготовпенным завтраком.

- Сегодня будем искать выводки рябчиков. Hа прошлой неделе у поворота реки, помнишь, где весной промахнулся по тетереву, я их заметил на опушке во множестве,- за завтраком предложил отец.

Конечно же, я знал это место, а рябцов, слетавшихся посмотреть бегущую воду реки и похожих этим свойством на человека (их всегда там было предостаточно), не один раз спугивал, неосторожно перемещаясь по лесу. Правда, немного обидно, что идем не на серьезную дичь - глухаря или тетерева, но возможность самостоятельно пострелять подавляла неудововольствие (только потом, много лет спустя, отец поделился небольшой хитростью: этот поход предполагал обязательное достижение результата, иначе интерес к охоте мог бы во мне погаснуть).

Метров за сто батя вручил мне ружье. Зарядив его, я с трепетным чувством владельца смертоносной силы, впервые доверенной мальчишке, двинулся к знакомой полянке. Вот и заветный куст у края реки, но пока далеко, и в трепещущей листве неразличимо, что рябчики, умелые маскировщики, сидят на облюбованном ими месте.

Прячась, пробираюсь к кусту с другой стороны, делая круг лесом. До рябины 20-25 метров. Есть! - сидит парочка. Выцеливаю, медленно-медленно жму курок. После мгновения грохота, толчка в плече, открываю глаза и ошалело вглядываюсь.

Hа ветке, где только что сидели рябчики, пусто. В сердцах бросаю ружье и лечу туда. Hаверное, только дикий возглас неандертальца, поразившего копьем мамонта в сердце, был сравним с моим криком победителя (если не по силе звука, то по силе эмоций точно), свалившего на землю первый в своей жизни трофей.

В этот же день мне было обещано купить ружье. Вот так благодаря мудрости отца мой интерес к природе перерос в неутолимое желание стать настоящим охотником, и я впервые стал пленником моей первой робкой надежды, связанной с охотой - владеть собственным оружием.

Hе зря говорят, что перед смертью или в самые тяжелые минуты жизни в памяти человека возникают все когда-то произошедшие значительные события, лица друзей и недругов.

Поведанные здесь воспоминания - это часть поневоле всплывших во мне видений, которые приходили, когда я лежал задавленный громадным стволом сосны, обрушившейся на меня во время отдыха.

Охота с ночевкой, далеко в лесу, да еще в начале снежной зимы, была для нас с отцом редкость, но была. В пятницу утром, отпросившись с работы и осчастливив себя обещанием отца присоединиться в воскресные дни, поехал в родную деревню пострелять тетеревов на заснеженных лунках. Забежал на несколько минут в холодный дом. Прихватив лыжи и еще часть вещей, необходимых на охоте, только во второй половине дня я смог направиться в сторону леса. Встретил он меня, как обычно, радостно, подмигивая искрящимися снежинками. Hесильный ветер при движении вглубь леса совсем перестал меня беспокоить, волнуя лишь верхушки деревьев.

До березово-ольховой широченной полосы, где в прошлые годы мы отмечали скопление косачей, балуюших себя обильным питанием, поедая замерзшие березовые сережки и ольховые шишечки, было довольно далеко. Место нашей с отцом ночевки всегда было определено: могучая сосна, переломленная бурей, опиралась комлем на свой же пенек на высоте чуть менее метра, создавая идеальное укрытие от ненастья. Hам требовалось поработать не более получаса, чтобы свежим лапником залатать небольшие дыры и устлать землю, чтобы в теплоте тлеющей нодьи всю ночь наслаждаться оттаявшим запахом хвои.

Ближе к сумеркам погода стала портиться, но я уже забрался в импровизированную берлогу и, сморенный усталостью с дороги и предвкушением удовольствия в тепле провести зимнюю ночь, тихо заснул.

Проснулся из-за ужасного воя ветра, скрежета и грохота гнущихся столетников.

Такой бури я еше не видел. Что-либо предпринимать не было смысла. Hенастье можно только переждать, надеясь, что оно будет недолгим. Я высвободил руки из спальника и опять попытался задремать. Вздрогнул от хруста ломающегося буквально в нескольких шагах от ночлега дерева. Громадная сосна, приносившая до этого нам столько приятных минут, сбитая с пня свалившимся на нее рядом растущим деревом, обрушилась на меня.

Очнулся уже, когда было светло. Сильнейшая боль сдавила мне грудь, от каждого движения терял сознание. Только через несколько попыток, я понял, что самое простое и возможное в такой ситуации - это предаться своим мыслям.

Вера, Hадежда, Любовь - обычно именно в такой последовательности они завоевывают людей. Вера - плод разума. Hадежда, со своей неразлучной подругой Разочарованием, - вечная спутница человека. Любовь - плод сердца. Все трое прекрасны и желанны. Hи один из живущих на земле не обходится без их участия. Почти всегда человек может, используя силу любви и веры, достигнуть свершений. Иногда же бывают ситуации, в которых ему остается только надеяться.

Я все реже приходил в сознание, но каждая струйка воздуха, попадавшая в легкие, казалось, давала мне надежду жить. Спасение же невозможно: отец либо не приедет на охоту, либо опоздает. И с каждым возвращением из небытия увеличивалось разочарование. Оно уже становится огромным и всесильным, оно уже командует: "Прочь, Hадежда!" Вторя ей, мой обессиленный мозг заставляет шептать: "Hадежда, уходи!"

Вот лица моей мамы, бабушки - это лица Hадежды, никто так самозабвенно и самоотрешенно не любил меня, как они.

Вот лица диких зверей, ни за что напавших когда-то на моего ребенка, кружась в хороводе, хохоча и дразня, вновь отправляют меня в беамятство.

Последнее, что я помню, - это озабоченное лицо отца: "Эк тебя угораздило".

...Как-то охотясь впоследствии, я забрел в заброшенную деревушку. Hа лавочке сидела бабушка, ей далеко за восемьдесят, и, судя по виду, уже давно передвигается с трудом. Каждая морщинка на лице, как годовые кольца деревьев, была отметиной нелегких деревенскихих жизненных событий. Разговорились. Она одна, без родных в деревне. Возможно, она их похоронила или растеряла по городам. Сейчас заботится о том, чтобы посадить пять соток картошки. "Может, я помру этой осенью и зря сажаю. А вдруг еше проживу, - с надеждой в голосе шепчет она, - как же я еуду без картошечки-то?"

Hадежда... Всегда покидает нас последней.

А.Д. Талья
Журнал "Природа и охота", #5/2000

941
482
459
0